Вход



Напомнить пароль
Регистрация

Предложить Статью

Вы можете подсказать нам полезную тему для статьи, а также предложить опубликовать вашу или чужую статью (а мы попытаемся договориться с правообладателями). Вместе мы можем быстрее наполнить сайт интересной и полезной информацией!

Введите цифры и буквы

Владимир Познер о журналистике

РИА Новости, 23 июля 2014, 19:34
0
Известный телеведущий Владимир Познер в рамках «Открытой лекции» в Мультимедийном пресс-центре РИА Новости поделился со слушателями своим видением журналистики в России.

Во-первых, я предлагаю ограничить наши изыскания определенными временными рамками. Давайте признаем, что в античности не было журналистики. Была литература, но журналистики не было. И слова-то такого не было. Да и в средние века не было. И в феодальные времена не было. Само слово «журналистика», как вы понимаете, происходит от слова «jour» значит «день». Журнал – это нечто такое, что появлялось каждый день. И первое упоминание о журнале относится к самому концу XVII века. До этого не было такого.
Тогда журналистом, или журналье, как его называли по-французски, был человек, который занимался чем-то каждый день. Это было прилагательным, а не существительным. Можно сказать «деньский» или «деньской». А журналист в современном понимании возникает только, когда начинается так называемая новая история, то есть это уже XVIII век. Это тогда, когда появляется нечто такое, что называется четвертой властью. Опять проклятые французы впереди планеты всей, quatrième état, четвертая власть.

Но для того, чтобы была четвертая власть, должно быть три других, согласитесь. И если их нет, то нет никакой четвертой. Так вот, не было. Только после революции 1789 года, когда возникла реальная исполнительная, судебная, законодательная власть, можно говорить, почему могла быть четвертая.


Владимир Познер. aif.ru

Знаете, бывает, люди выстраивают некие здания, вложив в фундамент постулат. И, вот, если присмотреться к этому зданию, то это замечательное здание, замечательно сделано. Но только постулат-то ложный. И тогда все здание рушится. Поэтому если вы не согласны с моим постулатом, все, что я дальше скажу, не имеет никакого значения. Просто я вам даю возможность сразу не согласиться со мной категорически.

На основании того, о чем я сказал, я хотел бы сказать, что в России никогда не было журналистики. Потому что никогда не было трех реальных властей. Реальные – это независимые друг от друга. Иначе это не власть. Это только называется властью.
В России до февраля 1917 года была одна власть, царская. Она же и исполнительная. Она плохо функционировала. Это все из другой области. Но реальной другой власти не было – все зависело от одной власти. И, следовательно, все эти журналы, которые выходили, которые издавали замечательные люди, Новиков, например, позже в них писали там Пушкин и так далее – это не журналистика. Никакой власти там не было.

Можно говорить о небольшом окне, которое образовалось между февралем и октябрем 1917 года, когда стала появляться реальная исполнительная власть, реальная законодательная и реальная судебная. И тогда стала появляться реальная журналистика, не зависимая от этих властей.

Ведь, когда мы говорим «независимость журналистики», мы же понимаем, что каждый из нас как журналист зависим. Он зависим от того человека, который нас нанял на работу. Если только мы сами не являемся хозяевами. Мы говорим о независимости от других властей – от исполнительной власти, прежде всего, но и от законодательной, но и от судебной. Это самостоятельная ветвь власти.

О журналистике в СССР

Я пришел в то, что называлось журналистикой молодым человеком, и хорошо помню, что такое была советская журналистика. Если мы будем журналистике давать прилагательные, ну, как, например, даем демократии: суверенная, управляемая. Это все чудесно, но только никакого отношения к демократии не имеет. Есть демократия, которая разнится в разных странах, конечно же, в зависимости от характера народа, от каких-то традиций. Американская демократия сильно отличается от шведской. Но и там, и там это демократия.

Так вот, советская журналистика к журналистике не имела отношения. Это была в чистом виде пропаганда. Как назывался журналист в Советском Союзе? Если не знаете или забыли, я могу напомнить: солдат идеологического фронта. Это точное определение. А что солдат? Солдат получает приказ и его выполняет. Если хорошо выполняет, получает поощрение, медаль, иногда даже орден, повышается в чине, может стать офицером, но все равно он – солдат идеологического фронта. И может даже стать генералом, то бишь политическим обозревателем. Но он тоже солдат идеологического фронта. И его задача тоже формулировалось очень четко: продвигать политику партии и правительства. Четыре «П».
Весь этот пласт, который длился – сколько? – 78 лет, кажется – это кусок истории, в котором, как и в стране, которая называлась Союзом Советских Социалистических Республик, не было журналистики. Был Союз журналистов и прочие Союзы, были блестящие журналисты (в смысле умения), но не было журналистики.

Это важно понять, потому что тогда мы должны признать, что когда пришел к власти Михаил Сергеевич Горбачёв, то, благодаря ему, нелюбимому нашим народом, и благодаря его ближайшему сподвижнику Яковлеву, еще более нелюбимому, зародилась в России журналистика. Возникло нечто такое, что уже почти все забыли, или помнят теоретически, – и это получило название «гласность».

Я не знаю, помните ли вы, что люди стояли в те годы прямо на улице. В стеклянных таких ящиках были развернуты некоторые газеты, «Московские новости», журнал «Огонек». Люди в очереди стояли, чтобы читать. Большие очереди, ну, как вот сейчас в этот зал, как будто без этого жить нельзя.

Длилось это недолго в том виде. Мы же продукт своего прошлого, хотим мы того или нет. Мы никуда не можем деться от этого. И это на нас влияет. Я могу привести примеры того, как это влияет при полной свободе или теоретически при полной свободе.

Был в США такой журналист и потом крупный профессор журналистики, и звали его Фред Френдли. Он преподавал в Колумбийской школе журналистики, которую я считаю лучшей в мире, потому что туда приходят люди из другой профессии. Нельзя научиться журналистике. Факультет журналистики – это издевка. Человек в 18 лет ничего не знает. Что он имеет сказать? Что он понимает в этом мире? А в Колумбийскую школу вы приходите, уже имея другое высшее образование и, поняв, чего вы хотите. А вам в течение первых шести месяцев доказывают, что вы ничего не умеете. Вам дают конкретные задания, вы их выполняете, их бросают в корзину и говорят: «Вы у меня отнимаете время. Уходите отсюда». Доказывают людям, что они не могут быть журналистами. Некоторые плачут, но некоторые остаются, не уходят. И вот они и становятся журналистами.

Так вот Френдли как-то собрал американских журналистов в аудитории и сказал: «Коллеги, я хочу перед вами поставить задачу: вы берете интервью у министра обороны США. Вы сидите у него в кабинете, все чудесно. Звонит телефон, он поднимает трубку: „Ага, спасибо, да“. Вешает трубку и говорит: „Извините, я выйду буквально на 3 минуты. Сейчас вернусь“. И он уходит. Ну, вы смотрите, что у него на письменном столе, правда же? Вы ведь журналисты. И вы видите, что лежит бумажка – кверху ногами. Но вы же умеете читать кверху ногами, вы же журналисты. И вы видите, что там написано: „Совершенно секретно“. И из этой бумаги выходит, что ваша страна, США, собирается объявить войну другой стране через 10 дней, что это не фуфло никакое, это он вас не разыграл, он проявил невнимание. Он возвращается. Что вы делаете с этой информацией, коллеги? – с милой улыбкой спросил Фред Френдли. – Даю минуту на размышление».

Минуты не потребовалось. Через 30 секунд все сказали: «Мы готовы». Он говорит: «Вы пришли к единому мнению?» – «Да, пришли. Мы делаем все возможное, чтобы эту информацию сделать публичной. Это наш долг». У нас долг есть только перед нашей аудиторией – не перед президентом страны, не перед правительством, не перед хозяином. Наш долг перед теми людьми, которые нас читают, слушают и смотрят, – дать им максимум информации.
Так вот я этот вопрос задавал многим нашим журналистам. Ответы примерно такие: " Ну как? Это же не патриотично будет, если я скажу об этом". Не патриотично. За все это время я встретил только одного человека, который сказал: «Я постараюсь донести эту информацию до моей аудитории». Одного! И я уверен, что в этом прекрасном зале есть немало людей, которые найдут способ не давать эту новость.

Если бы мне сказали: «Я ничего не сделаю, потому что мне страшно», у меня нет претензий. Конечно, страшно, особенно в некоторых странах. Ну и в Америке не думайте, что так уж прямо можно так сделать, – посадят за милую душу. Страшно – это я понимаю. А никаких других-то нет оправданий.

О патриотизме и задачах журналиста

Что такое патриотизм журналиста? Патриотизм журналиста – это показать, где плохо. Потому что больше никто не покажет. Вы когда-нибудь слышали, чтобы власть показала: «Смотрите, как плохо мы сделали»? Я лично нет. А кто это будет делать? Кто скажет «Ау! Смотрите»? Журналист ничего не может изменить, четвертая власть может только информировать, обращать внимание всех и, прежде всего, а, может быть, и не прежде всего, прочих властей на то, что не в порядке, это ее задача.

Так вот, с этой точки зрения с журналистикой сегодня плохо. Вообще смешно даже об этом говорить, но в журналистике есть какие-то принципы.

Принцип номер один: говорить правду. Невероятно звучит, да? Мне могут сказать: «Ну, правда бывает разная. Это из области управляемой демократии». Конечно, есть его правда, есть моя. Но если я скажу, что сегодня суббота и оговорюсь, что, может быть, в Японии это уже воскресенье, то это будет правда. Значит, говорить правду. По крайней мере, для себя быть уверенным, что ты говоришь правду.
Второе: уметь держать в узде собственные симпатии и антипатии. Наша журналистика почти исключительно занимается этим – либо с одной стороны, либо с другой. Либо за, либо против, но обязательно за или против.
Ну и третье – быть объективным. Конечно, мы необъективны, мы же не роботы, но мы можем стараться.

В сегодняшней России эти три вещи чрезвычайно тяжелы, потому что нет четвертой власти. А есть одна власть опять. Давайте признаемся, что это так, что все остальные ветви власти – и законодательная, и судебная – реально зависят от исполнительской власти.
Журналисты все время оказываются борцами: одни пишут, что бы власть ни делала, это плохо или очень плохо, или отвратительно, или это преступление. Либо, напротив, государственники, и что бы власть ни делала, говорят, что это хорошо или очень хорошо, или просто замечательно.

Есть даже люди, называющие себя журналистами, которые являются депутатами Государственной Думы, членами партий, которые абсолютно откровенно говорят, что есть партийная дисциплина (если партия это решила, то надо так делать и это защищать).
Я хотел бы провести некоторое сравнение. Представим себе поле боя. Лежат раненые. Врач имеет право спрашивать национальность того, к кому он подходит? Это может быть последний фашист, но он обязан его спасать. У него нет выхода, это его долг: он спасает жизнь человека. В какой-то степени журналист делает то же самое, но по-другому. Он не имеет права говорить: «Я за это, я за то, это я не буду, а это я буду». Он должен думать о своей аудитории и только.

Ну и я должен сказать, что там, где нет демократии, нет журналистики, потому что там, где нет демократии, нет самостоятельных или уравновешивающих друг друга ветвей власти.
Поэтому смысл того, о чем я говорю, – не просто сказать, что у нас нет журналистики, а в том, что это логика развития. Возможно ли, чтобы все три основные канала телевидения управлялись прямо или косвенно государством, и при этом говорить о журналистике? Разумеется, нельзя.

Я, пожалуй, завершу следующим. Когда в Западной Европе было Возрождение, совершенно удивительное, исключительное явление, которое породило величайших гениев, в России было татарско-монгольское иго. И длилось это, уважаемые дамы и господа, 250-300 лет. Если считать, что поколение – это 20 лет, то представляете, сколько у нас там поколений? Тридцать, может, даже больше.

Это влияет на то, кто мы. Россия была закрыта. Вот когда был железный занавес – никто не приезжал. Когда стали приезжать из Англии и так далее – ну, страна богатая, торговать-то хочется – все были совершенно поражены. Вы знаете, что уже тогда иностранцев селили отдельно? Немецкая слобода называлась немецкой не потому, что там были немцы: а немец – это человек, который не говорит по-русски, немой. Всех иностранцев селили отдельно. Чтобы – что? Чтобы они, не дай бог, не заразили своими мыслями русского человека. В советские времена было то же самое, только это называлось не немецкой слободой. Но все иностранцы жили отдельно.

То есть прослеживается определенная последовательность. Это все та же история, тот же взгляд. И у Запада возникает вопрос: «А что такое Россия, что за странная страна? Как люди себя ведут удивительно». Насколько я понимаю, из стран европейских – а я считаю, что Россия – европейская страна, учитывая, что христианство является основой – так вот из европейских стран, по-моему, Россия – единственная, которая поработила собственный народ. Другие импортировали. А Россия – своих. Крепостные, которых можно было продавать, сечь, разводить мужа с женой в разные стороны. Это продолжалось долго, только в 1861 году это кончилось. И то, сказали крестьянам: «Вы свободны», земли не дали. Они обращались к своим хозяевам: «Барин, ради бога, не надо». А барин разводил руками.

И эти люди оказались нигде. И только их дети, а, может быть, даже внуки, наконец, встроились в другую жизнь, пошел капитализм, не очень красивый, но пошел. Но это опять длилось недолго. А потом советское время.

У меня нет задачи говорить, что все в России было плохо. Я просто пытаюсь объяснить, почему нет журналистики, и почему она будет не скоро. Потому что должен измениться национальный менталитет, должен измениться взгляд на жизнь. А это не происходит в одно поколение или в два.

Я всегда говорю своим западным знакомым «Вы нетерпеливы. Вам-то потребовалось двести лет для своей демократии, и то она далека от совершенства. А вы хотите, чтобы здесь все случилось за двадцать. Не может этого быть. Конечно, будет быстрее, чем за двести лет, потому что все ускорилось».

Я думаю, нам придется с вами ждать – ну, я-то уже нет, конечно, но вам придется ждать еще лет 30-40. Я совершенно серьезно говорю.

Приводят это сравнение, Моисей, дети Израиля, 40 лет, пустыня, сам Моисей не попадает в Землю обетованную, потому что он был рабом. Чтобы исчез последний раб. Я человек не сильно религиозный, но в этой истории есть замечательная мудрость, потому что рабское не отпускает.

Поэтому состояние журналистики сегодня в России – я кончу позитивной нотой – замечательное, учитывая, откуда мы идем.

Источник: mediaprofi.org
  • Рейтинг: 0
  • Рейтинг
    0
comments powered by Disqus